Любимый образ в книге "Властелин Колец" - Эовин. При чтении я настолько восхищалась созданным миром и порожденными им ощущениями, что на героев восторга не хватало. Только на неё.
Какую? Прекрасную. Обреченную. Не загадочную, это слово ей не подходит, а скорее вещь в себе
(если бы я еще до конца это выражение понимала). Никто толком и не знает, что творится в её душе, даже родной брат.
Эовин в фильме - другая. Она тоже прекрасная. Сильная. Добрая. Живая.
Убедительная. Но тайны и обреченности - нет. Все её эмоции очень сильны и очень легко читаются зрителями. Она мне тоже нравится. Но не завораживает.
Кроме одного момента. Даже в режиссерской версии отношения Эовейн и Фарамира урезаны просто зверски, но один прекрасный момент был. В книге я не чувствовала его так остро, как в фильме.
Перескажу его, только не бейте за неточности. Главное ведь идея?
Уже после битвы у стен Минас-Тирита и ухода войск во главе с Королем к Черным Вратам. Эовин стоит на стене и смотрит вдаль. Такой обреченный взгляд - как там говорил Арагорн? - она слишком много времени провела в темноте.
И говорит - а глаза при этом совсем темные -, что в воздухе холод и весна никогда не наступит.
Никогда у неё не было надежды на победу, что бы она не говорила.
Показывают Фарамира за её спиной - это она к нему обращалась. Он подходит к ней и отвечает совершенно обыденным тоном, что это никакой это не холод, а сырость первого весеннего дождя. Улыбается и смотрит ей в глаза.
На её лице - неподдельное удивление.
А потом она улыбается.
Я бы тоже его полюбила.
------------------------------------
И мой любимый отрывок про Эовейн.
(читать)"Арагорн пришел к Эовин и сказал:
— Вот где самая серьезная рана и самый тяжелый удар. Сломанная рука получила нужное лечение и скоро срастется, если у Эовин будут силы для жизни. Поранена у нее левая рука, но главная опасность идет от руки, державшей меч. Она кажется неживой, хотя она и не сломана.
Увы! Она сражалась с врагом, превосходящим силы ее ума и тела. Тот, кто поднимет оружие на такого врага, должен быть крепче стали, и все равно шок может убить его. Злая судьба привела ее на его тропу. Она прекрасная девушка, самая прекрасная из всех королев. И все же не знаю, как говорить с нею. Когда я впервые посмотрел на нее и понял, как она несчастна, мне показалось, что я вижу прекрасный и гордый белый цветок, похожий на лилию, нежный и в то же время прочный, как будто он выкован из стали. А может, это мороз превратил его сок в лед, и вот он стоит все еще прекрасный, но обреченный на гибель. Ее болезнь началась гораздо раньше этого дня, верно, Эомер?
— Я удивляюсь, что вы спрашиваете меня об этом, — ответил Эомер. — Ведь Эовин, моя сестра, не была тронута морозом, пока не увидела вас. Она была заботлива и неутомима и разделяла со мной все тревоги во дни Змеиного Языка и болезни короля; и она ухаживала за королем с растущим в ней страхом. Но не это привело ее к такому состоянию.
— Друг мой, — сказал Гэндальф, — у вас были лошади, войны, просторное поле, а у нее, рожденной в теле девушки, дух и храбрость были не менее мужественными, чем у вас. Но она была осуждена находиться рядом со стариком, которого она любила как отца, и видеть, как он впадает в бесчестное слабоумие, и ее роль казалось ей более низкой, чем посох, на который он опирался.
Вы думаете, у Змеиного Языка был яд только для ушей Теодена? «Старый дурак! Что такое дом Эорла, как не крытый соломой сарай, где пирует банда пьяных в дым разбойников, а их отродье возится на полу с собаками!» Разве вы не слышали этих слов раньше? Их произнес Саруман, учитель Змеиного Языка. Хотя я не сомневаюсь, что дома Змеиный Язык облекал их значение в более хитрые слова. Повелитель, если бы любовь сестры к вам, если бы сознание своего долга не закрыли бы ее губ, вы многое могли бы услышать. И кто знает, что говорила она одна, во тьме, в горечи своих ночных бдений, когда жизнь казалась ей конченной, а стены спальни смыкались вокруг нее, как стены клетки пойманного дикого животного.
Эомер молча посмотрел на сестру, как бы заново переживая прошлое. Но Арагорн сказал:
— Я видел то же, что и вы, Эомер. Мало найдется в мире горестей, равных этой: видеть любовь прекрасной и отважной леди и не ответить на нее. Печаль и жалость сопровождали меня после нашей последней встречи в Дунхарроу; и не за себя боялся я, а за то, что может случиться с нею. И все же, я говорю вам, Эомер, она любит вас больше, чем меня; вас она любит и знает; а во мне она любит лишь свое воображение и надежду на славу и великие деяния, надежду на земли, далекие от полей Рохана.
У меня, может быть, хватит силы исцелить ее тело, вывести ее из темной долины. Но для чего она очнется: для надежды, забытья или отчаяния — я не знаю. И если для отчаяния, то лучше ей умереть, если только не придет другой исцелитель, более искусный, чем я. Увы! А ее деяния отводят ей место в ряду славнейших королей.
Арагорн наклонился и посмотрел ей в лицо, белое, как лилия, холодное как лед, и твердое, как ровный камень. Поцеловав ее в лоб, он тихо позвал:
— Эовин, дочь Эомунда, проснись! Твой враг ушел!"
------------------------------------------